Когда горела броня. Наша совесть чиста! - Страница 77


К оглавлению

77

Он выдернул из боеукладки бронебойный и зарядил орудие.

— Т-3, — сквозь зубы ответил старший лейтенант, ловя в прицел серую лобовую плиту.

Немецкий танк остановился, водя пушкой, и Петров нажал на спуск. «Тридцатьчетверка» вздрогнула, орудие выбросило гильзу и клубы ядовитого дыма, и Безуглый снова зарядил его.

— Вася, — крикнул комбат, — меняем позицию.

Бледный Осокин задом вывел танк из кустов, и, проехав пятьдесят метров, вышел на опушку в другом месте. Немцы были в ста метрах, и экипаж понял, что отсюда им уже не уйти. Снаряд ударил в броню рядом с курсовым пулеметом. Осокин, дрожа, развернул машину и остановил танк. Грянул выстрел, и четвертая немецкая машина окуталась дымом. Не дожидаясь команды, водитель сдал назад, в «тридцатьчетверку» попало еще два снаряда — один разбил укладочные ящики на левом борту, другой срикошетировал от башни.

— Дава-а-ай, комба-а-ат, — счастливо провыл Безуглый, не обращая внимания на иссеченное отколотой броневой крошкой лицо.

Два немецких танка начали обходить советскую машину, внезапно один из них вспыхнул. Турсунходжиев, хладнокровно ждавший своего часа, выстрелил немцу в борт с пистолетной дистанции. На таком расстоянии было вполне достаточно снаряда сорокапятки, и узбек удачно попал немцу в бензобак.

— А-а-а, суки, это вам за Олега! — заорал Петров, чувствуя, что заражается безумием радиста.

Еще один выстрел, мимо. Перезарядить. Они не видели, как батальоны 717-го, воодушевленные успехом танкистов, начали действовать, отсекая немецкую пехоту, заставляя залечь, нанося ей потери. Единственное уцелевшее дивизионное орудие вступило в бой. Артиллеристы успели подбить один Т-3, прежде чем их пушка была уничтожена. Еще один танк, застрявший в окопе, подожгли пехотинцы. Турсунходжиев разбил ведущее колесо немецкой машины, Петров добил ее выстрелом в башню.

— За Белякова!

Сразу два снаряда пробили борт «тридцатьчетверки», танк наполнился дымом, но в стволе оставался бронебойный, и Петров продолжал искать цель. Поймав в прицел лоб пятившегося немецкого танка, он нажал на спуск. Смотреть, попал или нет, времени уже не было, становилось жарковато, и комбат отдал приказ:

— Снять пулеметы, покинуть машину!

Откинув люк, он вылез на башню, принял у радиста ДТ и помог вылезти ему самому. Запасливый москвич прижимал к груди три диска, четвертый был засунут за пазуху. Внизу их встретил Осокин, сжимавший в руках второй пулемет.

— Ай, Вася, какой ты молодец, взял дяде Саше любимую игрушку! — Безуглый выхватил у водителя пулемет и сунул взамен наган. — Куда теперь, командир?

Петров осмотрелся — оставшиеся пять немецких танков отползали назад, они не знали, сколько русских скрывается в лесу, и предпочли не рисковать. Машины Турсунходжиева нигде не было видно.

— На сборный пункт, — сказал комбат. — Там должны быть все уцелевшие. К тому же Евграфыч должен был хотя бы один танк довести.

— Два километра, — пробормотал Осокин, глядя на поле, где немцы методично уничтожали остатки 717-го полка. — Можем не успеть.

— Должны успеть, — ответил Петров.

На одном из подбитых немецких танков открылся башенный люк и высунулась голова в черном кепи. Безуглый вскинул пулемет и дал короткую очередь, немец нырнул обратно.

— Сиди, сволочь, — удовлетворенно сказал радист. — Бегом успеем. Не боись, комбат, если что, мы тебя потащим. Вася, возьми у старшего лейтенанта орудие, он и себя-то еле носит.

— Не дождешься, — усмехнулся Петров. — Ладно, пошли отсюда.

Капитан Асланишвили, 2 сентября 1941 года, 13 ч. 19 мин.

Комбат захрипел и, опершись на стенку окопа, попытался встать. В голове гудело, он ничего не слышал, и, хуже всего, — ноги подгибались, отказываясь держать капитана. Бешеным усилием воли он заставил себя стоять, опираясь грудью на бруствер. Второй роты, на позициях которой его застал обстрел, больше не было, вокруг все было изрыто воронками, повсюду валялись срубленные снарядами, измочаленные деревья. Он не знал, остался ли в живых кто-то еще, где его бойцы — отошли или лежат в окопах, засыпанные землей. Теперь это было уже несущественно. На бывшую линию обороны второй роты шли четыре немецких танка, и капитан Асланишвили должен был что-то предпринять по этому поводу. С трудом переставляя ноги, он побрел по полузасыпанному ходу сообщения к соседнему окопу. Ход не прикрывал его даже до пояса, но немцы почему-то не стреляли — то ли не заметили одинокую фигуру, то ли не хотели тратить патроны, собираясь раздавить русского гусеницами. Пехоты с ними не было, видимо, ее отсекли, а может быть, танкисты получили приказ выдвинуться вперед, не дожидаясь пехотинцев.

Добравшись до окопа, капитан мягко отодвинул в сторону труп красноармейца, и в нише, выкопанной в стенке стрелковой ячейки, нашел то, что искал — две связанные вместе противотанковые гранаты. Два «ворошиловских килограмма», как их называли бойцы. Еще пять дней назад он легко бросил бы такую связку на двадцать метров, теперь же с трудом мог удерживать ее одной рукой. Впрочем, это было не важно. Ход сообщения тянулся вдоль позиции, и капитан побрел по нему, сжимая в здоровой руке связку гранат. Немцы ехали быстро, но он уже все рассчитал и теперь, спотыкаясь, шел вперед.

Он очень любил жить, но всегда понимал, что его профессия в любой момент может потребовать расстаться с жизнью. И Асланишвили надеялся, что если придется умирать, он, по крайней мере, умрет красиво, рухнув на скаку с коня, даже в смерти не выпустив шашки. Потом началось расформирование кавалерийских дивизий, и, став пехотинцем, капитан думал, что вражеская пуля срежет его на командном пункте или когда он будет поднимать батальон в решительную атаку. В любом случае, гибель его будет геройской, на глазах у всех. Действительность оказалась совсем иной — никто не увидит, как уйдет из жизни капитан Асланишвили. Танк был уже в пяти метрах, и комбат выдернул чеку.

77